EN|RU|UK
 Общество
  28745  30

 СЕРГЕЙ РАХМАНИН: "В УКРАИНЕ УЖЕ ПОЯВИЛАСЬ ПРОСЛОЙКА ЛЮДЕЙ, НАУЧИВШИХСЯ ВОЕВАТЬ. НО У НАС ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕТ АРМИИ"

О разнице между паникой и тревогой, плюсах и минусах журналистов в Фейсбуке, уходе коллег в Верховную Раду и отвергнутых предложениях стать нардепом самому; а также почему неприемлемо публичное хамство в журналистике – в интервью для "Цензор.НЕТ" одного из лучших украинских журналистов.

Предложение поразмышлять о журналистике в обществе, находящемся в состоянии войны, Сергей Рахманин принял не сразу. Когда же согласие на интервью было дано, ваш покорный слуга обрадовался. Ибо если и есть в украинской журналистике человек, претендующий на почетное звание "man of profession", то это Сергей Рахманин. Тот самый случай, когда имя заменяет собой необходимость перечислять награды и петь дифирамбы. (Коих, заметим, от этого не убудет).

Немудрено поэтому, что разговор у нас получился о журналистике в разных ее ракурсах и проявлениях. Не обошли стороной и морально-этические контексты, коих в украинской медийной практике накопилось великое множество. Публика видит происходящее со своей колокольни и без особых тормозов высказывается в социальных сетях. Пришла пора выслушать человека, на глазах которого рождалась и вместе с которым росла украинская политическая журналистика.

рахманин

Фото: Мустафа Найем

- Начну с места в карьер. Скажи, за минувший год с лишним, включая Майдан, часто ли ты как журналист поддавался панике в своих публикациях и комментариях? Или еженедельный формат "Зеркала недели" исключал такого рода проявления?

- Вообще-то, формат издания и место работы по большому счету не влияют на твои настроения. Притом, что все - живые люди, переживают за происходящее. А что касается паники, я ни разу не могу сказать, что испытывал панику. Но было несколько случаев, когда я испытывал тревогу. В чем разница? Паника - это когда человек совершает какие-то суетливые движения, когда поступки его не поддаются логике. Прекращается паника - возвращается логика.

В состоянии тревоги осмысленность твоих поступков затруднена - но все равно сохраняется. То есть, бывает состояние покоя, состояние тревоги и состояние паники. Состояния паники у меня не было. Тревогу ощущал несколько раз, причем странное дело: впервые состояние серьезной, глубокой тревоги у меня было 22 февраля. Вроде бы формально был повод радоваться или скорбеть - а у меня доминирующим настроением была именно тревога. Такое подспудное было чувство, что все только начинается. При этом я честно не мог сказать, что именно начинается. Если бы меня тогда спросили, верю ли я в войну, в оккупацию Крыма - наверное, я сказал бы "нет". Хотя до этого были люди, допускавшие обе возможности (в том числе и разговаривая со мной).

С этим состоянием тревоги было очень трудно справиться. Хотя по складу характера и в силу работы я всегда старался трезво смотреть на вещи. А если ты оставляешь за собой право критически оценивать происходящее, но при этом не вдаваться в крайности, - люди, таким образом заточенные, редко поддаются панике.

"СУДЬБА ЭТОЙ СТРАНЫ ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, КАКАЯ ИЗ ТРЕХ ГРУПП В ОБЩЕСТВЕ ВОЗОБЛАДАЕТ"

- А есть ли в профессии или за ее пределами люди, чья реакция в схожих ситуациях была бы для тебя примером?

- В действительности таких людей очень много. И я бы не переходил на личности по той простой причине, что люди разные, слабые, и у каждого человека - своя слабость. Я бы в данном случае говорил не о конкретных людях, а о тенденциях. У людей смерть становится обыденной вещью, мы к ней постепенно привыкаем. Я помню шок, когда погибли первые люди на Грушевского. Помню массовый шок после расстрела Небесной Сотни. Помню растерянность общества, когда жертвы на фронте стали массовыми. И, вот, когда общество привыкает к смерти, оно, по большому счету, делится на три сегмента.

- А поподробнее?

- Первая категория - люди, которые впадают в состояние некоего ступора, апатии. Им просто страшно и хочется от всего закрыться.

Вторая категория - люди, у которых этот страх превращается в истерику, панику. Таких людей тоже достаточно много.

И есть люди, которые реагируют от обратного. У одних пробуждается ненависть, у других - злость, у третьих - упорство и желание победить. И в действительности судьба этой страны зависит от того, какая из этих трех групп возобладает. Причем третья группа - те, в ком опасность не убивает, а возбуждает желание что-либо осмысленно делать - не обязательно должна доминировать по численности. Но, как правило, в людях деятельных, энергичных испытания пробуждают здоровую злость. Вот если этих людей в обществе будет хотя бы процентов 15 (а лучше 20), вот тогда можно будет говорить о том, что испытания на прочность это общество пережило. Если нет, то все затянется на более длительный срок.

На самом деле это не рецепт, есть и другие факторы. В данном случае я просто говорю об эмоциональной составляющей.

рахманин

С автором утром 18 февраля 2014 года, в начале марша оппозиции. Фото: Сергей Руденко


- Одна из главных дискуссий в нынешнем украинском обществе (как, в принципе, и в любом обществе, живущем в военное время): где для журналиста проходит та грань, которая отделяет честное информирование от подспудного понимания того, что это может сыграть на руку врагу?

Вот в твоем случае: сколько раз за год этой войны ты придерживал информацию, не давал ей хода, опасаясь, что такая публикация приведет к неконтролируемым последствиям?

- Я могу ошибаться, но на самом деле, на мой субъективный взгляд, речь идет не столько о дозировании информации, сколько о выборе правильной интонации, о выборе акцентов. Я - противник того, чтобы плодить слухи. Потому что слух может быть источником информации, но не являться ею как таковой. И если слух невозможно проверить, он остается слухом. Если же слух многократный, его можно проверить, и хотя бы часть из всего этого подтверждается, он вполне может послужить какой-то крупицей информации.

В действительности же, как правило, речь идет об интерпретации фактов и о посыле, который ты закладываешь, когда пишешь. Можно комментировать какую-то ситуацию на фронте, оперировать терминами: "Все пропало! Нас слили! Генералы - идиоты!" И можно говорить, что есть проблема, и она возникла не вчера и исчезнет не завтра. Попытаться подняться над проблемой. В любой истории есть бэкграунд, есть корень этой проблемы, ее глубина. Взять, к примеру, армию. Можно говорить о том, что у нас уже появилась прослойка людей, научившихся воевать. Но у нас по-прежнему нет армии. Потому что армия предполагает: другое обеспечение, четкое целеуказание, координацию, связь, соответствие между поставленными задачами и их выполнением, вообще - логику этих задач. И об этом можно и нужно говорить, если мы хотим эту войну выиграть. А если мы эту войну не выиграем, то никакой мир нас не спасет.

рахманин

фото: Мустафа Найем

- Схожие мысли в своих статьях высказывает волонтер Юрий Касьянов. За что его тут же называют нытиком, паникером, не понимающим губительных последствий того, что он говорит. Что не мешает ему стоять на своем - видимо, потому, что убежден в своей правоте…

- С Юрием Касьяновым лично не знаком, но читаю его посты и знаю о нем от знакомых. И кого бы я точно не назвал паникером и нытиком, так это его. Потому что доминирующим действием паникера является страх. А человек, который ездит на войну и делает общественно-полезное дело - кто угодно, только не паникер. Послушайте, в свое время на Карачуне вода появилась именно благодаря Касьянову. Люди без воды сидели!

И еще. Есть же спрос и предложение. Очень часто люди хотят видеть в том, что они слышат и читают, именно то, что соответствует их мыслям. Это может быть тревожный, предостерегающий, критичный взгляд - а они это воспринимают как истерику и наклеп, потому что это соответствует их состоянию. Или наоборот - противоречит их состоянию.

- Между прочим, сейчас, имея социальные сети, каждый имеет возможность "выдергивать" для себя ровно те настроения, в которых он/она ощущает потребность…

- На самом деле меня пугает (не как журналиста, а как человека) два кластера граждан, численность которых стремительно увеличивается. Это люди, которые злорадствуют, и люди, которые ноют. И то, и другое - очень опасная история. Потому что критичный взгляд не предполагает ни критиканства, ни ура-патриотизма.

Как осуществляется разбор полетов в любом штабе или коммерческом предприятии? Собираются люди и говорят: у нас есть 3 варианта. Первый: все хорошо. Ну, под этим лозунгом можно очень быстро сдохнуть. Даже если у нас действительно все хорошо.

Второй вариант: у нас все плохо. Тогда впору заворачиваться в саван и ползти в район Лесного, Берковцов, Виты Почтовой - кому куда ближе.

И есть третий вариант. У нас есть проблемы? Давайте думать, как их решать.

Вот этот вариант мне очень нравится. А у нас преобладают первые два: мы победим! Мы победили! Или у нас все хреново…Но жизнь, она ведь не черная и не белая. Она очень пестрая, а в нашем случае - серая, и у этого серого не 50 оттенков, а намного больше. И сейчас предназначение журналистов - в том числе разбираться в этих оттенках серого. Отделять их. Объяснять. Потому что от настроя общества, от его заряженности на победу и долгую борьбу, которая предшествует этой победе, - зависит очень многое. И от нас, к сожалению, - тоже. Потому что так получилось, что журналистов критикуют, но их читают. Журналистам не всегда верят, но к ним прислушиваются. Ты можешь публично с ними не соглашаться, но в твоих мозгах все равно откладывается то, что ты прочитал и услышал. И поэтому даже не столько от фактажа, а от интонации, настроя, посыла - зависит очень многое. Наше назначение - всегда сохранять критичный взгляд на вещи, но при этом не ударяться в крайности.

рахманин

Фото: Мустафа Найем

Вот почему, например, я с сожалением воспринял то, что очень многие вменяемые, толковые, профессиональные, правильные журналисты ушли в политику, чиновничество, сферы, непосредственно с журналистикой не связанные? Потому что людей, способных сохранить трезвый взгляд на вещи, и при этом умело подать свои мысли, убедить людей их читающих, - стало меньше. И хотя каждому из них я вправду желаю успеха на политическом поприще, испытываю при этом сожаление. Потому что, на мой взгляд, некоторых из них сейчас не хватает.

"ЭТА ВОЙНА ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ, ГИБРИДНАЯ, И В КАКОЙ-ТО СТЕПЕНИ И ЖУРНАЛИСТИКА СТАНОВИТСЯ ГИБРИДНОЙ"

- О коллегах, ушедших в политику и другие сферы, мы еще поговорим, а пока такой вопрос. Эта война создала для многих журналистов совершенно непривычную россыпь ситуаций, в которых надо реагировать в условиях сжатых временных рамок, причем в неожиданных ролевых ракурсах. К примеру, в дни событий под Иловайском мне трижды звонили с передовой и просили поставить - хоть в своем издании, хоть на страничке в Фейсбуке - информацию о бедственном положении трех разных подразделений. Информацию наверх по доступным мне каналам я передал - но опубликовал лишь один эпизод, связанный, помимо прочего, лично с министром обороны. Сделал это на свое усмотрение, чтобы избежать паники. И вот теперь не проходит и дня, чтобы я не задумывался: а правильно ли я тогда поступил?

У тебя случались ситуации такого рода? Истории, в которых ты принял решение, о котором размышляешь, часто жалеешь, до сих пор? В применении к этой войне или в более широком временном промежутке?

- Ну, мне немножко легче, потому что, условно говоря, я не работаю на ленте, не работаю репортером. Но я редактор, и мне тоже очень часто приходится взвешивать "за" и "против", принимать решение о том, ставить ли ту или иную информацию.

- При этом у "Зеркала недели" тоже есть свой сайт, а на нем - новостная лента…

- Конечно. И на самом деле вопрос того, ставить или не ставить, зависит от трех вещей. Первая: несмотря на то, что времени часто не хватает, всегда есть возможность (хотя бы минимальная) проверить информацию, которую ты ставишь.

Второй момент: важность информации. Цена вопроса. Если эта информация способна повлиять на происходящее; если речь, например, идет о спасении жизней людей, то иногда это важно сделать. Вопрос в том, как? Избегая лишних слов, интонаций, тех нюансов, которые могут сделать ситуацию негативной.

- В каком смысле "негативной"?

- Породить панику, помочь врагу…И третий момент. В принципе, это не присущая журналистам функция, но так получилось, что, в силу контакта с определенным кругом людей, у нас часто есть возможность донести информацию до этих лиц. Да, я тоже не сторонник того, чтобы журналисты по любому поводу звонили министру обороны, начальнику Генерального Штаба, президенту или премьеру - и рассказывали, что где-то что-то происходит. Но иногда человек опытный, умеющий оценить значимость полученной информации, может в виде исключения выполнить роль информационного лифта. Потому что очень часто очевидная информация по каким-то разным причинам не попадает своевременно в те кабинеты, где она должна оказаться.

При этом я за то, чтобы это было исключением, а не правилом. Потому что на самом деле это не наша функция. Просто война экстремальная, гибридная, и в какой-то степени и журналистика становится гибридной.

- Вернусь к своему вопросу: случалось ли тебе жалеть, что ты дал ту или иную информацию?

- У меня бывали ситуации, когда спустя годы я жалел, что не написал того, что могло бы на что-то повлиять; сдержал себя. Хотя я никогда не переоценивал роли журналистики в ходе событий. То есть я практически-эмпирически убедился в том, что журналистика меняет происходящее, но очень редко напрямую. Как правило, это происходит опосредованно, медленно, и мы далеко не всегда можем пощупать руками, понять, где именно мы влияем. Журналистика действительно формирует и общественное мнение, и точку зрения политиков, и отношение к происходящему извне - это безусловно. Но я никогда не переоценивал этого влияния: дескать, мы написали - и все. И тем более не переоценивал своей собственной роли. Хотя была пара случаев, когда мне казалось: напиши я это тогда - и кое-что, возможно, изменилось бы.

- Если представить ситуацию, когда в пятницу, незадолго до дедлайна, в "Зеркало недели" приходит важная, но противоречивая информация. Как принимается решение о том, чтобы давать (или не давать) ее в номер? Через сколько рук она проходит? Речь идет только о тебе и Юлии Мостовой? Либо есть еще какие-то фильтры?

- На самом деле у нас полос больше, чем людей в редакции (улыбается. - Е.К.). Это немного упрощает жизнь, хотя и усложняет ее психологически, потому что когда из фильтров - я да Юля…Очень часто ломается и план номера, и концепция, и контент. Именно потому, что по странному стечению обстоятельств очень многое в стране и в мире происходит к концу недели, в частности, в пятницу.

- Да, это проклятый день для наших журналистов…

- …Принимаются, законы, делаются заявления, осуществляются прорывы - и так далее.

А по поводу деликатного отношения к информации, соизмерения ее вредности и пользы для общества, - могу привести пример с "Укроборонпромом".

- Напомним читателям: речь о нашумевшей статье "Тень войны" Дмитрия Менделеева...

- Да. На самом деле тогда были сомнения. В чем они выражались? В нашем распоряжении были убедительные, прямые, документальные доказательства того, что государство - по недосмотру ли и халатности, или умышленно, не мне разбираться, - по сути, крышует схему, по которой осуществляется незаконный оборот вооружений. Государство закрывает глаза на то, что вооружение, оборудование, техника, амуниция для добровольческих батальонов (которые к тому времени уже были под эгидой Минобороны и должны были получать все необходимое от государства, которому мы платим налоги) - поставлялось не бесплатно, а за деньги. За наши деньги, за деньги волонтеров. Речь шла о том, что у нас вопреки требованиям закона осуществляется сбыт чувствительной продукции.

И, вот, было сложное чувство: в условиях войны подобная информация может навредить или нет?

- Да, дилемма не из легких…

- И мы пришли к выводу, что умолчание этой информации навредит государству гораздо больше, чем ее обнародование.

- Сколько человек обсуждали решение о том, ставить или не ставить эту информацию?

- Трое. Сидели, взвешивали все "за" и "против". Обменялись мнениями, сомнениями, еще раз проверили. Более того, было же две публикации. Первая была предельно аккуратной; мы оставляли власти возможность все исправить. Но получилось так, что она перешла в наступление, подала на нас в суд - и тогда мы уже вынуждены были называть вещи своими именами. Потому что если государство реагирует таким образом, это означает, что оно все-таки знало обо всем. И что для государства честь мундира важнее чести страны, ее безопасности. Потому что речь шла не о торговле сахаром, не о поставках грибов, а об оружии, о государстве. При этом тональность публикации уж точно не была истеричной…

- Скажи, а как быть, если одно средство массовой информации, выполняя какие-то свои цели (или решая политические задачи, поставленные собственником), использует в качестве щита высокий авторитет другого издания? К примеру, на телеканале "Интер" журналист раз за разом произносит примерно такое: вот, я перед самым эфиром купил газету "Зеркало недели", она у меня сейчас в руках, а тут такое пишут…

Это, на мой взгляд, трюк из разряда "Простота хуже воровства". Как быть в такой ситуации второму изданию?

- Никак. Это нужно просто воспринимать как данность. Это издержки свободы слова. Ни я, ни кто-либо другой не может запретить тому или иному журналисту спекулировать, эксплуатировать. Это вопрос его этики, его профессионального отношения к делу, его совести. Кто-то на этом играет, кто-то - нет.

Так получилось, что я в политической журналистике достаточно давно. Я пришел в нее в то время, когда политическая журналистика здесь только возникала. До 1991 года ее в Украине не было. И получилось так, что я знаю всех, кто в разное время более-менее серьезно занимались политической журналистикой. И при сложном отношении к некоторым изданиям, персонажам, некоторым темам, я всегда был противником публичного выяснения отношений между журналистами. Потому что, с моей точки зрения, это очень вредно не просто для настроений в медиа-среде, но и для общества, для страны. Когда журналисты публично и по-хамски выясняют отношения между собой, это очень вредная история. Они могут и должны это делать между собой - если есть что сказать. Если им нечего сказать, могут молчать. Но выносить это на публику, обмениваться не просто ударами, а матами, - это вредная история.

Поэтому даже если мне что-то не нравится - какой-то запрещенный прием, прогиб или откровенная джинса - я этого не комментирую.

- Ты считаешь, это хуже для самой профессии?

- Это хуже для профессии. Мне проще, и я считаю, что имею право человеку об этом сказать. Набрать его номер, сказать ему об этом. Согласиться, не согласиться, поспорить, даже поскандалить. Но это внутренняя история. Изменить атмосферу и настрой изнутри гораздо проще, чем когда это выходит на уровень публичных оскорблений, выяснения отношений. Никто от этого не выигрывает: ни читатель, ни зритель, ни слушатель, ни издание, ни журналист. Это плодит только вражду, которой и так много. Сейчас время такое, оно плодит вражду. И делать это еще и искусственно…

Тем более что, даже испытывая неприязнь к некоторым менеджерам и владельцам медиа; не всегда разделяя редакционную политику определенных медиа - при всем этом я знаю, что практически в каждом медиа есть люди, честно и профессионально исполняющие свой долг. И пытающиеся настолько, насколько они могут, влиять на редакционную политику, менеджмент и даже на позицию владельцев! И хотя бы из уважения к этим людям, которые, за очень редким исключением, есть на любом канале и в любой газете, я считаю, что не имеет смысла убивать медиа, которые сейчас по объективным причинам пребывают в очень тяжелом состоянии. Материальном, психологическом…

- А ты испытал такие же чувства относительно реакции публики и коллег на презентацию книги Сони Кошкиной? Потому что написано и сказано было много и всякого…

- Есть вещи допустимые и недопустимые, приличные и неприличные. В данном случае, я считаю, очень многие из тех, кто опускался до хамства, могли высказать свое мнение лично. А если это делать публично (что никто не запрещал и что на самом деле имеет право на существование), здесь все опять-таки упирается в интонацию. Потому что критичная, жесткая и даже зубодробительная оценка - не должна быть хамской. Никогда! Я могу человеку нахамить в лицо, такие ситуации бывают, я живой человек и, случается, реагирую хамством на хамство. Но я никогда не опускаюсь до публичного хамства именно потому, что - так получилось - моя профессия делает меня публичным.. Я не имею права на публичное хамство - даже в отношении людей, которых я ненавижу. А такие люди тоже есть.

- Да, я не могу вспомнить ни одного подобного случая с твоим участием.

- Я не хамлю. Во-первых, хамство делает тебя менее убедительным. Во-вторых, хамство делает тебя слабее. Можно еще оправдать срыв в обыденной жизни, но в том, что касается профессии, - здесь хамство является недопустимым, это признак неквалифицированности. У тебя есть возможность и время совладать со своими эмоциями.

рахманин

Фото: Тарас Малый

- Я правильно понимаю, что, на твой взгляд, массовое присутствие журналистов в социальных сетях сделало профессии хуже?

- Я бы сказал не так. Я очень скептично относился к социальным сетям и шутил, что буду последним человеком в этой среде, который попадет в Фейсбук. Но я погорячился. А попал я в Фейсбук по одной простой причине: обнаружил, что масса информации проходит мимо меня. То есть, люди перестали пользоваться телефонами, никакая лента новостей (не говоря уже о ТВ и газетах) не успевает за событиями. А Фейсбук - это источник информации, дополнительная коммуникация. Ты очень точно знаешь, кого тебе нужно посмотреть, чтобы составить представление о той или иной теме. Человек может не ответить на телефонный звонок; ты пишешь ему в Фейсбук - и он тут же реагирует. Все это - приметы времени…

В действительности массовое присутствие журналистов в социальных сетях принесло определенную пользу. Во-первых, для популяризации и этих журналистов, и медиа, и медиа-среды. Во-вторых, для организации и координации действий. Но вот это выяснение отношений, о котором мы говорили, очень серьезно ударило по репутации и конкретных журналистов, и сферы в целом. Именно это, а не присутствие в соцсетях.

- А есть ли в читательской среде какие-то фобии или установки, которые тебе неприятны? Скажу о себе: мне странно, когда читатель требует от автора руководства к действию. А многие пишут: "Ну, написал, как все плохо. И что теперь делать?"

- Я к подобными вещам отношусь равнодушно. Я к ним привык. Привык к тому, что от журналистов требуют, чтобы они были военачальниками, президентами, политиками. А коллеги, которые болезненно на это реагируют…наверное, у них не было того вышкола, который был у меня. Я начинал во времена, когда не было Интернета, общественных организаций. И все со своими проблемами шли в газету. Вообще со всеми! Лампочка не горит, фекалии в подъезде, муж бьет. Любая проблема: начальник - самодур; я доказал теорему Ферма, а у меня ее не берут; я изобрел куб для перегонки мертвой воды в живую и обратно…Я не иронизирую, рассказываю реальные истории! Все эти люди приходили, и если бы ты болезненно реагировал на каждого из них, то просто сошел бы с ума. Поэтому я научился абстрагироваться от людей, которые требуют от тебя того, что на самом деле тебе не присуще.

рахманин

Сентябрь 1994, на крыше одной из башен-близнецов Всемирного Торгового Центра в Нью-Йорке

Более того, в какой-то момент я сделал себе прививку от оскорблений. Люди, которые мне хамят, меня не задевают. Я вообще-то крайне редко читаю комментарии - не из неуважения к людям, которые их пишут; просто очень многие из них - либо профессиональные боты, либо им просто негде высказаться. И ты можешь зайти на страничку к премьер-министру, назвать его на "ты" и тут же нахамить. Сделал это - и получаешь свою секунду славы…

Поэтому я не трачу на все это свое время. Его и так очень мало, и если тратить на комментарии силы и эмоции, времени не останется вообще! На работу, семью, книги, музыку…

- А сейчас время на чтение у тебя остается?

- Практически нет, но я себя заставляю - потому что, по моему глубокому убеждению, если журналист перестает читать, у него заканчиваются слова. Это проблема. Поэтому я физически себя заставляю читать. Вообще-то мне это доставляет удовольствие, но вечно нет времени. А когда ты исходишь из того, что это производственная необходимость, - тогда выделяешь в своем жизненном графике какую-то часть времени. Это ведь тоже надо - чтобы не заканчивалась активная лексика. Или пополнялась. Потому что о существовании некоторых слов ты просто забываешь. Нет, можно, конечно, оперировать запасом из 50 слов - но тогда ты не будешь убедителен. Ибо нужное слово не менее важно, чем нужная интонация.

"ПЕРЕД ВЫБОРАМИ В РАДУ ПОЛУЧИЛ 3 ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОТ ПАРТИЙ"

- Вернемся к теме коллег, ушедших во власть. Тебе лично предлагали "сходить в парламент"?

- Да, предлагали.

- Сколько предложений ты получил?

- Ну, скажем так, я получил 3 конкретных предложения и одно абстрактное.

- Абстрактное - это как? И насколько проходные места тебе предлагали?

- Просто спросили "Интересует ли это тебя?". Я сказал, что не интересует, так что это не в счет. А что касается трех конкретных предложений, то во всех трех случаях это была проходная часть. Из них в двух случаях партии прошли в Верховную Раду.

- Для многих твоих соотечественников иметь значок народного депутата - мыслимый и немыслимый венец всего. Почему ты не пошел в Верховную Раду?

- С одной стороны, еще никогда мне не было так сложно быть журналистом, как сейчас. С другой стороны, у меня было глубокое убеждение, что еще никогда журналист не был так нужен обществу, как сейчас. Вот единственная причина, никаких других. Честно.

рахманин

Поэтому во всех случаях я брал какое-то время на размышление, но оно было недолгим. И я не секунды не жалею о своем отказе.

- Одна наша общая знакомая так сказала о походе журналистов в парламент: "Балкон прессы обвалился в сессионный зал"…

- Да, один из них недавно сказал, что с удовольствием вернулся бы (имеется в виду Сергей Лещенко (фракция Блока Петра Порошенко), в интервью открыто ностальгирующий о славных журналистских деньках. - Е.К.). Нет, на самом деле пока результаты их деятельности пощупать нельзя. Некоторые из них пытаются создать некий фон, привнести какие-то новые правила игры - и, в принципе, в этом есть определенное рациональное зерно. И если из кого-то из получатся вменяемые разумные политики новой формации, я буду только рад. Я вообще отношусь к ним без критиканства. Я просто сожалею о том, что в сфере, которая мне близка, некоторых из них банально не хватает.

- Тогда задам откровенно полемический, где-то и провокационный, вопрос. Как считаешь, не следовало бы ввести для ушедших в политику журналистов морально-этический запрет на их возврат в профессию? Ведь сам факт их похода в политическую среду теоретически свидетельствует о том, что в дальнейшем они могут быть необъективны в своих оценках…

- Я вообще очень осторожно отношусь к той или иной форме запрета. Второе: даже теоретически я не представляю себе такого запрета. И в-третьих, сам по себе уход в политику еще ничего не означает. В конце концов, для кого-то это могло быть ошибкой. Человек понял, что он ошибся, - и вернулся. Что же мы, будем ему запрещать уходить?

Нет, я не думаю, что вообще корректно ставить об этом вопрос. Они ведь не совершили прегрешения, лишь поменяли сферу деятельности. Вот, у меня, скажем, сакральное отношение к журналистике, при всех ее минусах и нюансах. Но это не храм. Они никого не предавали и не являются вероотступниками, да? Они просто решили себя попробовать в новом поле деятельности. При этом у кого-то были корыстные интересы, у кого-то - практические, у кого-то - искренние. Но даже если журналист пошел из корыстных интересов, пошел и потом вернулся…В конце концов, журналистика - самодостаточная, в ней бездари не приживаются. И неискренние не приживаются. Их просто перестают читать, смотреть, слушать.


Евгений Кузьменко, "Цензор.НЕТ"

VEhrdlVXMTBSMFF3VEdaU2FrNURPREJNV0ZGMlpFTTJNRXcwWnpCS1dGRnpkRU42TUV4WVVYWmtRelF3VEd0MlREbERNakJaVUZKblRrTTVNRXhFVVhVNVF6UXdXVWhTWjNSRE5EQk1jbEZ6UVQwOQ==
Комментировать
Сортировать:
в виде дерева
по дате
по имени пользователя
по рейтингу
 
 
 
 
 
 вверх